Представляем читателям новую публикации из цикла «Хранители веры. Средний Урал».
Героиня сегодняшней публикации – прихожанка храма во имя святителя Николая Чудотворца села Курганово Нина Александровна Карташева. Рассказ о ней подготовила матушка Анна Поздина.
«Будьте добрыми, деточки, и добро вам будет»
Так любила приветствовать Нина Александровна Карташева вошедших в храм. С малых лет берегла она это завещание, как семейную ценность. Так наставлял ее дед-воин, прошедший Порт—Артурское сражение. Вернулся он в родное село Курганово на единственно уцелевшей ноге, не растеряв в пути от Дальнего Востока доброту и любовь к людям. Дедушкино добро Ниночка сохранила и, пронеся через нелегкую жизнь, умножила сполна.
Родилась Нина Александровна 8 января 1939 года, когда Церковь воспевает Собор Пресвятой Богородицы. На святочной Рождественской седмице встретила она свое 77-летие, которое множили труд и болезнь. Осень 2015 года приковала ее к постели тяжким недугом, но бабушка Нина не сдавалась. В этой душевной крепости и заключался уральский характер Нины Александровны Карташевой. Если бы Ангел Хранитель спросил у нее:
– Раба Божия Нина, когда бы ты желала отдать Богу душу? – то, помолчав немного, она ответила бы со свойственным ей рассуждением:
– На декабрьского праведника Симеона Верхотурского, поди, хорошо сподобиться ко Господу отойти, дак девок моих с правнуком жалко. Станут елку наряжат, подарок покладут, а тут я пнем-колодой буду лежать. Хлопот не оберешьси.
И рассуждая так, продолжит:
– Сподобил бы Господь причаститься напоследок, да батюшку, чтоб девки мои успели позват. Это ж кака радость! Ой, ой! – и качая головой, представит ту сладость небесную. – До Рождества Христова б дотянуть – радость да кака! – зажмурившись блаженно, замолчит. Откроет глаза и убедившись, что Ангел Хранитель ее внимательно слушает, продолжит. – Восьмого-то января ко дню рождения хорошо пирогов с грибами настряпать. Вдруг Капа с Галей с именинами придут поздравлят, а я без пирогов! Разве ж можно к людям так? Будьте добрыми! – дед мой говаривал. А грибов нонче было много и ягод полно – только не ленись! Девки мои ленятся, а сами-то пироги просят: «Баба, ты чего пироги не стряпаешь?». А я им: «Ишь, каки ленивы повыраста! В кого только-таки уродились! Вот берите ведра да с утра в лес ступайте – к вечеру пироги-то и созреют».
Посмотрит снова на Ангела своего Хранителя и поймет, что пирогами его не заговорить – создание он бестелесное. Откуда ж ему – небесных чертогов жителю – знать, какие добрые пироги печет баба Нина.
– Да и морозы вон каки стоят. Только сиди у печи да жуй калачи.
Призадумавшись немного, тихо промолвит:
– По Рождестве Христовом с Божьей помощью морозы-то ненадолго поутихнут. За ними крепшие Крещенские подоспеют… По холоду-то –нехорошо. Хлопот сколько людям… Вот, как морозы по Рождестве-то спадут, так в самый раз оно и будет… И слава Богу! Господь Милостивый все устроит.
Закончив нехитрые размышления, посмотрит с надеждой на Ангела Хранителя своего. Улыбнется ей Ангел в ответ и, ничего не ответив, растворится в свете лампады.
В ноябре, узнав об очередном инсульте Нины Александровны, мы с батюшкой поехали ее проведывать, ожидая увидеть лежачей. Нас встретила дочь Ольга, усадила на старый диванчик в большой комнате: с черно-белых фотографий на стене смотрят молодые муж и жена, тикают часы, в углу, над высокой кроватью с вышитыми наволочками, висят иконы. Бабушки Нины в доме нет.
– А бабуленька наша в баньку пошла. Обождите, сейчас придет! Чистюля необычайная, – мы переглянулись, недоумевая. – Вместо того, чтобы спокойно лежать и выздоравливать – ушла веником париться.
Наверное, также, будучи в Новгородских землях, недоумевал апостол Андрей Первозванный, видя привязанность славянского народа к бане. Со слов монаха Нестора-летописца, дивился апостол: «Поднимут на себя прутья молодые и бьют себя сами, и до того, что вылезут чуть живые, и обольются водою студеною, и только так оживут. И творят это никем не мучимые».
В прихожей скрипнула половица и, никем не мучимая, появилась на пороге Нина Александровна – да красивая, ароматная, словно булочка сдобная с душистыми яблочками румяная видом! Обняли ее, расцеловали в теплые щечки. Села наша бабушка Нина на постель под иконочки – платочек беленький, рубашечка свеженькая – улыбается. Молчит. А мы ждем, что сейчас передохнет, откроет свой сундучок с уральскими самоцветами, достанет камешек изумрудный, и расскажет самую удивительную историю, которую приберегла до этого дня и часа. А она молчит. Смотрит доверчивым взглядом.
– Не узнает наша бабуля уж никого, – шепнула Ольга. – Бабуля, узнаешь гостей-то?
– Нина Александровна, как Вы? – не верится, что ее, такую румяную на вид, болезнь неотступно одолевает.
– Да слава Богу, живая! – засмущалась как девочка, виновато покосилась в сторону, словно готовясь к приходу гостей нарядиться успела, а припасенное словечко забыла куда положила и не может подарить нам.
– Поклон Вам передают все наши, ждут Вас очень.
– И вам добро пусть вернется, – с интересом разглядывает гостей, будто не в простых одеждах сидят они перед ней, а самые что ни наесть ожившие герои из ее любимых детских книжек пожаловали.
– Батюшку-то узнала, мамочка? – спрашивает Ольга. Она улыбается, мнет старческие руки, то на иконы, то на крест священнический глядючи. Вымолвить что-то хочет, а не подберет нужных слов: закатились они под кровать льняными клубочками – помнят пальцы, только спицы упали на пол. Рада бы словами ажурную салфеточку связать в подарок, да смотрит виновато, дескать: «простите меня, неуклюжую, – совсем из рук все валится».
Не хочется верить, что память Нины Александровны затуманилась. Так и не научилась у нее вязать летние детские шапочки, откладывая «на потом» кропотливое занятие. Но потом и зрение у бабушки Нины ухудшилось, а вскоре она попросилась на покой. В храме на ее месте появилась другая помощница. Постепенно исчезли с подоконников пышные герани – непрестанно цветущие, разговорчивые: «бабушка Нина, красивые мы?!» «Ох, красивые, девицы, красивые! Глаз не отвесть! Чуток листья сухи оберу, напою водой и еще краше станете». За цветами любила ухаживать, как за детьми – с прибаутками.
А уж какой рукодельницей и мастерицей слыла в молодости! Без вязаных кружев Нины Александровны не обходилась ни одна выставка. Она первая пожертвовала в храм-вагончик свою кружевную белую скатерть. На фоне временно-обустроенного молитвенного интерьера столик, на котором во время причастия стоял кувшин с запивкой, казался самым красивым церковным убранством.
Со своими подругами Капитолиной Ивановной и Галиной Васильевной она мечтала восстановить храм с тех времен, когда на месте разрушенной в 1974 году церкви остался пустырь. Их трудами зарегистрирована в селе церковная община. Малый приход стал искать место, где священник мог бы совершать молебны и требы. Молились, где придется: скитались по домам, ютились в ДК, в сельской администрации.
А пока служили в списанном железнодорожном вагончике, из мутных стекол которого виднелись стены строящегося кирпичного храма. Бабушка Нина приходила на все службы, потом предложила приглядывать за порядком. Трудилась в меру сил и каждый, войдя в храмовый вагончик, слышал ее ласковое «Будьте добрыми!». Доброта Нины Александровны и заключалась в той самой справедливости, которая, отторгая от себя всякое житейское лукавство, спешила покрыть недостаток ближнего сибирским терпением и евангельской любовью.
С холодного, едва отапливаемого храмового вагона и началась с января 2009 года наша дружба с Ниной Александровной, когда получил супруг назначение на служение настоятелем строящегося храма.
От Нины Александровны мы узнавали историю Курганово, начали восстанавливать фотоархив.
Нина Александровна прожила в Курганово всю жизнь, не покидая родное село. Больше двадцати лет отработала бригадиром растениеводства в сельском совхозе, с 70-х перешла работать в детские ясли. Детей она и в храме умела забавлять и, если ребенок намеревался раскапризничаться, она ловко отвлекала его присказками-поговорками про зайку-побегайку, белочку из леса, которые давеча прибегали и принесли конфетку. Где конфетка?! Так вот же она, в кармане у бабушки! Забыла бабушка – старенькая уж. Увидала мокрый носик и сразу вспомнила про гостинец! Слезы тут же высыхали. Дети обожали бабушку Нину.
Небольшое село вело свою летопись с 1670 года. Благодаря живописной природе близи города, деревеньку в начале девяностых облюбовали горожане – участки активно распродавались под строительство загородных дач.
Рассказывала она нам про разрушенный храм, что знала и помнила: построили его в 1889 году и освятили в честь Святителя Николая. В 1940 году, сфабриковав дело о неуплате налогов, органами НКВД был арестован и выслан на Беломорканал старенький священник Анатолий. Местные активисты собирали подписи о закрытии сельской церкви и размещении в ней среднеобразовательной школы. Здание было конфисковано, но школу так и не открыли, а после нескольких лет запустения в храме устроили Дом культуры. Батюшка Анатолий вернется в село через несколько лет с застуженными легкими и больными ногами, будет доживать свои дни у местных благочестивых прихожан. Его похоронят на местном погосте, а рядом упокоится певчая храма раба Божия Нина – родственница маленькой Ниночки Карташевой – одна из тех, благодаря кому теплилась в селе духовная жизнь. Вместе с другими верующими женщинами они крестили мирским чином младенцев, отпевали новопреставленных, читали по усопшим псалтырь, собирались по вечерам на молитву и надеясь на то, что однажды зазвучит кургановский колокол и вновь откроется Свято-Никольская церковь.
Из всех знаемых коренных жителей Среднего Урала, Нина Александровна казалась мне самым ярким и колоритным представителем. С первых дней общение с ней ассоциировалось с бажовскими сказами. Она могла увлечь за собой слушателя знакомыми ей с детства лесными тропинками, где яркими бусинами то тут, то там блестели в траве чернично-брусничные ягоды, спела костяника. Ее рассказы звучали настолько живо, будто вот только давеча она повстречалась у колодца с дедушкой Кокованей и, уходя в лес, он щедро отсыпал ей в карманы уральских самоцветов.
Словно сиротка Даренка пристраивалась я рядом на стульчике, готовая слушать, что угодно – хоть про Серебряное копытце, хоть про соседние деревни и Чусовую, из которой– не может быть! – они, будучи детьми, черпали питьевую воду.
Лес баба Нина знала, как свои пять пальцев, в нем она, считай, и выросла. Умела с благодарностью принимать лесные дары. Знала, как засолить грузди, сделать грибную икру, как вымочить ягоду, где наломать веток для веников. Знала ближайшие на несколько верст окрестности так хорошо, что могла не хуже Бажова и Мамина-Сибиряка описать их своими сказами. Сам Павел Петрович хаживал местными тропами. Коренные жители знают не понаслышке, где находится «медная гора» и «синюшкин колодец». В лесу по сей день среди зарослей черничника можно повстречать старые копанки.
С начала XIX века в этих местах стали находить богатые залежи россыпного золота: появились первые прииски, а в самом селе открыли залежи железных руд и мрамора. Промышлявшие перевозкой железной руды, охотники новых месторождений именовались рудознатцами. А в 1920 году один из жителей соседнего села обнаружил в этих краях орлец – поделочный родонит. Этим открытием заинтересовался академик Ферсман, возглавлявший Уральское отделение Академии наук СССР. Было правительственное задание – заготовить отделочный камень для украшения станции «Маяковская» московского метрополитена.
Мне, выросшей среди донбасских степных пейзажей и терриконов, урало-таежная романтика кружила голову: слушая Нину Александровну, готова была пойти за ней по горам, по лесам до самого Порт-Артура, откуда ее дед-фронтовик возвратился на одной ноге. Грибной порой, наведавшись в лес, обязательно показывала бабушке Нине свои трофеи: после ее досмотра ни одной поганке не попасть в суп.
Сама Нина Александровна шла в лес в любую погоду, не страшась ни зверя, ни клеща. Случилось однажды на Успение Божией Матери не увидеть в храме среди разноцветных головных уборов ее платочек. Уж не заболела ли наша бабушка Нина? Праздник великий – Матерь Божию поем-величаем. А Божию Матерь Нина Александровна особо любила и почитала. На следующий день приходит она в храм: хмурая, неразговорчивая, смотрит будто двойку в школе получила. Вздыхая, охает, сидя на стульчике. Слово за слово – разговорилась.
– Пошла я ранехонько поутру в лес. Дождик нонче вон какой прошел! Груздей, – думаю, – лес дыбом! И что сталось вдруг? Заблудилась я! С головушкой моей совсем худо стало: наклонилась – зашумело в ушах, подняться не могу. Свалилась в траву, покатилась с бугра, ободралась вся. Такого со мной отродясь не бывало. Бродила по лесу и не знала, куда мне идти. Думаю, Господи, что это за напасть такая со мной приключилась – в своем лесу дорогу до дому сыскать не могу! Бог помог, вывел. Слава Тебе, Господи! А до церкви так и не дошла. Матерь Божия, прости ты меня дуру старую! – крестится, припечатывая ко лбу старческие пальцы. Ее, толком не оглашенную и крещеную в год, когда закрыли сельский храм, Господь вразумлял Своими путями.
Вспоминаю, как со свойственной ей напускной суровостью она утешала меня однажды.
– Да разве ж это дело за котом так гореват!
Жил он с нами летом на приходе, привезли из города. Был кот сибирской породы и оказавшись среди сельского ландшафта, вмиг обрусел. Близость леса безнадежно испортила характер домашнего любимца. Озверел кот. Днем на территорию церковного двора стали наведываться друзья сомнительного вида: один без уха, другой с куцым хвостом, третий одноглазый. Вечерами Семка, помахав пушистым хвостом, пропадал в зарослях на противоположной стороне трассы. Там, в одном из дворов, была замечена им черная кошечка с белой грудкой. Перебегая по вечерам оживленную дорогу, кот до утра пропадал на стороне барышни-чернушки. Наверное, и котята бы народиться успели к осени, если бы однажды, летним воскресным днем кот не угодил под машину…
– Да разве ж можно так за котом слезьми обливаться-то? Это ж никаких слез не хватит. Кошек по улице не сосчитать – хороводятся, плодятся сами по себе. Бери любого, какого хошь! Всякие есть: бурые, рыжие, белые. Было б об чём гореват?! Кот нужон, чтоб мышей в подполе гонять. Зачем он еще нужон-то? – сурово подытожила бабушка Нина.
Оно и понятно, в деревнях в почете домашний скот: корова, козочка, курочки-кормилицы. А собака на цепи, чтобы тать ночную облаивать, коты – мышей в подполе гонять. Все просто, без излишних сантиментов. Позже я узнала, что сама Нина Александровна похоронила сына, когда ему и сорока не было. Пропал в зимние холода – несколько дней искали по деревне. Утонул.
– Я тогда, матушка, пятьдесят свитеров связала…
– Зачем столько? – не сразу поняла я.
– … а-то как думаете? Это ж все пережить надобно…
И больше ни слова о сыне не промолвила. Да и не многословна о себе была: про ягоды-грибы щедро наградит рассказами, а про те пять десятков свитеров ни словечка. Будто связала она всю горечь невысказанную в тугие сермяжные ряды, закрепила в конце петельками-слезами и запеленала больное сердце горячей материнской молитвой.
С середины декабря Нина Александровна окончательно слегла: один инсульт следовал за другим, врачи не госпитализировали – оставили на домашнем попечении.
Утром 30 декабря, в канун праведного Симеона Верхотурского, прозвенели колокола к службе, чтец дочитывал Шестой час. В храм, запыхавшись, вошла дочь Нины Александровны.
– Бабулька наша помирать собралась, – плача, сказала Ольга. – Хрипит, дышит тяжело… А чем помочь-то? Увидала ее с утра и сразу в церковь побежала. Мне бы батюшку увидеть.
Из прихожан, решившихся в трескучий мороз прийти помолиться в храм, две бабушки – Капитолина Ивановна и Галина Васильевна. Батюшка, собирается ехать вместе с Ольгой, переживает, сможет ли причастить рабу Божию Нину. Мы остались ждать на клиросе… Вернулся отец Павел благостный, вскоре из алтаря послышался возглас, запели «Аминь». Началась литургия.
Ноты на аналое, камертон в руке: «Господи, помилуй» зазвучало минорно и наполнилось переосмыслением всего того, что составляет человеческую ценность… Молодость спешит-торопится по делам. Ей бы остановиться, выслушать Зрелость, – запомнить хотя бы малость пережитого и претворенного в жизненный опыт, на дне которого золотой россыпью светится житейская Мудрость. Служба своим чередом – мысли о Нине Александровне… Увидимся ли? На заупокойной ектенье неожиданно вышло солнце, наполнило светом храм, растворив без остатка тревогу. Словно пасхальным хором Церкви Небесной вдруг отозвались все ушедшие ко Господу – живы-живы! – нет у Бога Живаго мертвых!
После службы пили чай в трапезной, батюшка рассказал, как Бог сподобил причастить Нину Александровну. Находясь в беспамятстве, она послушно открыла уста и приняла Святые Дары, а на Соборовании сама поворачивала ладони кверху и обратно. Ее душа, любившая Бога, ясно осознавала важность происходящего Таинства. Сознание с трудом пробивалось сквозь забытье и освящалось Божественным прикосновением – Светом Разума.
До вечера мы были в храме и, проходя мимо иконы праведного Симеона, с надеждой смотрели на сибирского Чудотворца, – не оставь! Ждали новостей: никто из домашних Нины Александровны не звонил, не приходил. День-то хороший какой – любимого уральского праведника на Всенощном величаем! Молитвами святыми Симеона 2015 год мужественно одолела наша бабушка Нина.
С гражданского нового года время до Рождественского сочельника мчится, как на санях: службы, подготовка к празднику – дел на приходе много. Справлялись о самочувствии Нины Александровны: ест мало, с трудом приподнимается, никого не узнает…
«Христос Рождается, славите!» Дожили – слава Тебе, Господи! Ночное богослужение, полный храм людей: пели слаженно, регентовала именинница Надя и ее приподнятое настроение передалось всему клиросу.
Следующий день проплыл солнечно и весело. Галя с Капой проведали именинницу Ниночку, о здравии которой молились всем приходом.
Рождественские службы для клироса, как для детей сладости – услаждают песнопениями сердце, пеленая его любовью ко Младенцу Христу. Богослужения шли одно за другим, съездить к Нине Александровне не успевали, надеялись посетить в святочные дни. А в воскресенье, 9 января, когда Церковь празднует память Праведного Иосифа Обручника, перед началом службы прихожане взволнованно перешептывались. Имя «Нина» доносилось до верхнего клироса. На панихидном столике белела записка, в алтаре на проскомидии вынималась частица о прощении грехов рабы Божией новопреставленной Нины.
С этого известия началась святочная воскресная литургия. Рождественскую радость, повзрослевшую в одночасье, от младенческих яслей Вифлеема уводила за собой звезда к тихой пещере Иосифа Аримафейского. Здесь, у Гроба Господня, свершилась пасхальная Победа Христа над смертью, здесь всякий усопший ныне и присно обретал путь ко спасению и Жизни Вечной. К Воскресшему из гроба придут рано по утру плачущие мироносицы. К Воскресшему Христу ведут все жизненные пути – Он есмь Путь, Истина и Жизнь.
Несколько дней до церковного отпевания, как жемчуг собирала я воспоминания о бабушке Нине, нанизывая их на светлую нить памяти. Хотелось до мельчайших подробностей запечатлеть каждый ее жест, слово, чтобы подарить дорогой Нине Александровне свой последний подарок – неумело связанный рассказ. Сосчитав все слова-петельки, она непременно шепнет душе подсказку, где исправить неточности.
Живя вдалеке от родного края, за годы я искренне привязалась к Нине Александровне. Своим теплом, житейским советом, лаской она отчасти заменила собой родную бабушку, которой не стало, когда я была еще ребенком. Легко принимая ее душевные гостинцы, совсем не думалось о том, что тень смертная накроет собой один единственный день, который разлучит нас до встречи в грядущем дне Восьмом.
Трепетно и грозно осознавать, что отмеренное Богом время, прожитое в повседневности, не имеющей твердой почвы под собой – памяти смертной – беспечной водой протекает сквозь пальцы, унося с собой те самые золотые песчинки. С твоим близким происходит вдруг громадная человеческая трагедия – смерть властно разбивает жизнь на «до» и «после». Оказываешься среди зеркальных осколков-воспоминаний, в целостном отражении которых еще недавно отчетливо виднелась каждая морщинка на лице, добрые глаза с улыбкой. Помнишь знакомые черты, но главное – то, что наполняло тело – сосуд Божий – душу, сотворенную по Образу и Подобию Божию, не узреть телесными глазами. Только сердцем и можешь обнять, воздохнуть о любимом человеке, желая ему сподобиться Царствия Небесного.
Рабу Божию Нину отпевали в храме, где она молилась и в котором дал Бог потрудиться. Как невеста праздничная во время венчания была она напротив отворенных Царских врат. Отпевание шло молитвенно и торжественно. Людей собралось много, шли со всего села.
Не было безутешной скорби, душевной тяжести, безнадежной горечи – присутствие величественной Тайны наполняло собой церковное пространство. При жизни бабушка Нина слыла доброй уральской сказкой, а по смерти ее личность раскрылась глубокой мудрой книгой.
Деревенский погост приютился у окраина леса с давних времен. С каждым годом лесная проседь редеет, уступая место новым крестам и оградам. Позади, под развесистой кроной сосны на снегу остался свежий глиняный холм. С фотографии на деревянном кресте, помолодевшая на десятки лет, ласково смотрит Нина Александровна на своего мужа. Два года она тосковала за ним, нося на пальце обручальное алюминиевое колечко. Теряя перед смертью память, бросала взор на заправленную покрывалом кровать, стоящую на противоположной стороне комнаты. Ощупывая кольцо, искала глазами и будто спрашивала внучку, куда дедуля ее ушел и почему не возвращается. «Бабуленька, дак похоронили уж два года как!» – успокаивала та. Теперь они снова вместе – дай Бог, в чертогах райских, где святой праведный Симеон Обручник славословит Христа и Его Пречистую Матерь.
На поминальную трапезу пригласили в сельскую школьную столовую. Зеленел на снегу еловый лапник, заботливо выложенный вдоль дорожки. Рядом шла женщина, пришедшая проститься с дорогой Ниной Александровной. Предложили подвезти.
– Хорошая Ниночка была – любящая, добрая, справедливая, – тихо вздыхала она.
Погода в святочный день стояла на удивление чудесная: тридцатиградусную январскую стужу сменила легкая морозная свежесть; северный ветер, хлеставший несколько дней по щекам колючим снегом, утихомирился пушистым снегопадом. Ярко-голубой рекою плыло небо над Школьной горой и казалось, что Сам Христос незримо утешал через видимую природу, дабы мы по слову апостола Павла «не скорбели, яко не имущие упование».
Все вокруг было заботливо укутано белоснежной ажурной шалью. Куда ни глянь – красота! – будто это бабушка Нина вязала всю ночь бахрому инея на рябинах, наряжала в затейливые шапочки макушки елей, развешивала рождественские бусы на тонкие ветви берез.
Это было так похоже на нашу уральскую бабушку – единственную и неповторимую Ниночку Александровну. Второй такой на белом свете не сыскать: мягкую и одновременно суровую, в труде немногословную и удивительную рассказчицу; простую на первый взгляд, а не поленись да повнимательней загляни поглубже, словно под листики черничного кустика, и удивишься, как много радости для тебя припасено щедрой душой.
Остался деревянный крест, сухие даты на табличке и память о том, как жила-была в селе Курганово маленькая бабушка с натруженными мозолистыми руками, коренастая и крепенькая здоровьем до тех пор, пока не пришла пора ей захворать и не подняться с постели. Знала ли я нашу бабушку Нину? Главное, что Господь ее любит и знает, и дай Бог каждому так уневеститься душой ко Христу.
